Слова, слова, с love...

Mon, 27 Dec 2004 07:44:35 GMT

Генеральная уборка в библиотеке. Процесс с большой буквы. Как всегда – масса открытий.

Довольно долго перебирала пачку крайне неказистеньких брошюрок (газетная бумага, скрепка, какой-то серый полукартон обложек) – такие затрепанные, такие трогательные... Мой первый Хармс, Мариенгоф, Хлебников, Мандельштам... До невозможности затасканный Леонид Андреев (клей, бумажная обложка), Мамлеев, рассыпающийся на листки Лотман...

Поняла, что, видимо, люблю эти книжки не только за то, что изданы они в самом начале девяностых, когда у меня только начинался процесс «осознанного чтения» и «осознанного выбора» (хотя и это – да, ностальгия...). Но есть и еще один момент. Эти непритязательные издания, которые и «изданиями»-то трудно назвать... это скорее, материализованные тексты – и ничего, кроме текста... так получилось, что наверное именно они воплощают ценность текстов как таковую. Без оглядки на полиграфию, дизайн и так далее. И все эти три рубля плюс пятнадцать копеек президентского налога платились уж точно не за то, чтобы «на полку поставить». Полку-то это ни разу не украшает...

Вот опять с мамой бодались на тему «выбросить». И опять я их – оставила. Несмотря на то, что место – в дефиците, а все эти тексты (кроме разве что Лотмана) есть в других, более «человеческих» изданиях в твердых переплетах – и, по крайней мере, не рассыпаются под рукой. Нерационально, да...

Высокотемпературные размышления о природе насморка

Mon, 27 Dec 2004 06:50:27 GMT

Мне кажется, что насморк - это противозаконно. Потому что это явление явно противоречит закону сохранения - столько всего берется буквально из ниоткуда... к тому же совершенно непонятно, где это самое "ниоткуда" находится. Я знаю про "воспаление слизистых", про "носовые полости" - но, мне кажется, эта версия не выдерживает никакой критики. Там, в носу, все это просто не поместится!

Будем рассуждать логически. Насморк берется, безусловно, из головы. Это, безусловно, продукт воспаления. Лично я знаю только один орган, который находится судя по всему в голове и в воспаленном состоянии способен буквально из ничего продуцировать кучу всякой фигни. Это - воображение. В данном случае - больное.

В пользу этой версии говорит и тот факт, что насморк стопроцентно сопровождается помрачением сознания и бредовыми идеями типа этой:)

Юрий Буйда, "Прусская невеста"

Fri, 24 Dec 2004 15:46:37 GMT

Обещала рассказать про книжку, которую сейчас читаю. Но передумала. Не буду ничего говорить. Хотя, на самом деле, она для меня – событие. Автор, Юрий Буйда, уроженец Калининградской области (это важно!), до сей поры был мне совершенно неизвестен – и в этом я, пожалуй, перед собой виновата. Мне очень нравится. Но вербализовывать это «нравится» я буду когда-нибудь потом. Когда прочитается, уляжется и осознается. Пока же у меня к этому тексту очень трепетное отношение: читаю так, будто пью ну очень хороший коньяк, катаю фразочки на языке и не дышу, чтобы не спугнуть послевкусие.

Поэтому ограничусь кусочком из "Прусской невесты", авторского предисловия.

«Десяти-двадцати-тридцатилетний слой русской жизни зыбился на семисотлетнем основании, о котором я ничего не знал. И ребенок начинал сочинять, собирая осколки той жизни, которые силой его воображения складывались в некую картину... Это было творение мифа. Рядом — рукой подать — был заколдованный мир, я жил в заколдованном мире, — но если русский человек в Пскове или Рязани мог войти в заколдованный мир прошлого, принадлежавшего ему по праву наследства, — кем был я здесь, человек без ключа, иной породы, иной крови, языка и веры? В лучшем случае — кладоискателем, в худшем — гробокопателем. При первом же вздохе девочка Пруссия обращалась в прах. Я слышал песнь скорби, которую пела горстка всадников в белых плащах, покинувших дорогую родину и пришедших в Пруссию — страну ужаса, в пустыню, где бушевала страшная война (так писал летописец крестоносцев Петр Дюсбургский). Гремели пушки, стрелявшие ядрами, высеченными в моренах доисторических ледников. Ползли в тумане ганзейские караваны. Сам дьявол в образе чудовищной Рыбы являл свой хребет над равниной Фришес-Гафф. Цвел боярышник. Шиповник. Пахло яблоками. Во всех временах этой вечности шел дождь, колеблемый ветром с моря. Прусское время...
Я жил в вечности, которую видел в зеркале. Это была жизнь, которая одновременно была сновидением. Сновидения созданы из того же вещества, что и слова.»

«Прусская невеста» - мифы, выросшие из детства и слова, породнившиеся со сновидениями. Предисловие, и некоторые из рассказов, вошедших в сборник нашлись вот здесь.

Снимаю шляпу

Fri, 24 Dec 2004 10:25:54 GMT

Жанр киберпоэзии для меня открыл, видимо, bujhm, за что ему огромное. Потом я вошла во вкус. Еще потом – стала делиться с bujhm какими-то своими находками. А он – в порядке ответной любезности пересказывал мне звукоряд приглянувшихся мне произведений (еще со времен моей работы на радио, где были две строго несообщающихся между собой локальных сетки – одна со звуком, другая – с Интернетом, как-то так повелось, что звук и сеть у меня друг с другом не встречаются).
Пожалуй, из всего увиденного (прочитанного?) в этом жанре наибольшее впечатление на меня произвели отрытые с месяц назад «Сонеты», ссылочку на которые bujhm уже давал вот здесь. Вот уж не знаю, чем они меня так пленили. Возможно, среди прочего, тем, что визуальное решение (с моей точки зрения) было подчинено тексту, не отвлекало, а дополняло. Я все-таки персона текстуально озабоченная:)
Вчера у меня случился прорыв. Я почитала это со звуком. Послушала один раз (в гостях). Дошла до дома, посмотрела еще четыре раза. Полезла на антресоли за шляпой. Надела, села. Посмотрела еще раз, встала и торжественно (увы, без свидетелей!) сняла головной убор. Адресуя свои действия Георгию Жердеву (zhzh).
Сподвиг меня на это последний, девятый сонет. Замечу, что в анимации я ровным счетом ничего не понимаю, и могу оперировать исключительно понятиями «нравится-не нравится». Когда я смотрела флешку без звука, мне понравилось, как это сделано. Подача текста в темпе речи, достаточно разнообразная, достаточно интересная. На протяжении всего сонета – не устаешь, не приедается. Но когда я соотнесла это с авторским чтением, я осознала, что сделана совершенно гениальная вещь...
Я - человек не только текстуально, но еще и интонационно озабоченный. Интонация – мое все. Мне частенько доводилось «строить» своих театральных студийцев – и они переводили в интонацию, в звук движения руки или полеты крутящегося мяча. Передать движение интонацией – это можно. Но то, что можно точно, четко, досконально передать интонацию движением буковок на экране – это для меня было открытием, просветлением, потрясением... И то, что перевороты «но весело» или подмигивание «Микки Рурка» оказались не фишечками, долженствующими удержать внимание, а точнейшей передачей неуловимой, эфемерной интонации...

...сейчас снова слушаю – без звука. Вспоминаю звук. И понимаю – что да, графически он передан абсолютно, стопроцентно точно. И хочется уже не просто снять шляпу (тем более, что шляпа – дома, «под тридцать» - не сезон для таких головных уборов) – а скорее, встать на колени.

М-да. Параллельно заценила еще некоторые мелкие фишечки. Типа совпадения в шестом сонете звездочек, назначение которых – отсылать читателя к началу, к первому сонету со знаком перевернутой восьмерки (к которому я вообще неравнодушна). А совокупность этих двух символов придает тексту некий дополнительный объем... Или новых смыслов, возникающих при наложении рисунка к седьмому сонету на базовую картинку окна. Или...

Но это все-таки ничто перед Девятым. Графическим отражением звука, возникающим из ниоткуда – и остающимся в сознании бледной тенью слова – и так до тех пор, пока звук не прекратит существование. И только тогда в сознании начнет пульсировать текст целиком... на фоне неожиданно идиллического чириканья пташек:)

Полный КРАК!

Я в восхищении. Мир перевернулся. Спасибо, zhzh!

О прелестях "верхнего гуманитарного":)

Thu, 23 Dec 2004 07:50:59 GMT

В бытность мою студенткой НГУ у меня были вечные проблемы с поиском научных руководителей. Меня все тянуло на анализ драматургических текстов, а на такую специфику руководителя, да чтобы он еще и «руководил» почему-то не находилось. Тем более, что базу по анализу (довольно специфическую) мне «сажали» в совершенно другом месте.

На первую курсовую, посвященную системе персонажей и пространственно-временным отношениям в пьесе Андрея Иванова «Бес... конечное путешествие приятной компании в сопровождении козлиного голоса» я в итоге получила примерно такой отзыв: «Пьесу я читать не стала, а работу вашу посмотрела, ничего не поняла, но подход мне показался интересным и работа проделана серьезная, давайте зачетку».

О, любовный треугольник, «студент-текст-преподаватель»! «Как это часто не совпадает»! Как часто приходится отращивать дополнительные углы...

Опять НГУ. Журфак. Дети пишут рецензии на книги, а преподаватели ищут двоюродных знакомых, читавших эти самые книги – дабы те сказали, «так ли оно»...

А я, в качестве пятого угла (или – в контексте ситуации, скорее «пятой ноги»:) должна «черкнуть на обороте» рецензию на рецензию на «Священную книгу оборотня» :) О, бесконечная вторичность бытия!

Избранное место: «Половину произведения Пелевин посвятил доказыванию негодности словесных конструкций для описания Истины. (...) Вторую половину книги Пелевин посвятил любовной истории лисы и волка.»

upd: Как показало беглое гуглирование, дело обстоит еще смешнее: не факт, что книгу читал автор рецензии:) Изрядная часть текста - компиляция из ЖЖ-шных обсуждений "Священной книги":)

Wed, 22 Dec 2004 10:20:18 GMT

Слово мы сопоставляем с семенем, словесность с полом, говорение с мужским половым началом, а слушание - с женским, действие на личность - с процессом оплодотворения.

П. Флоренский

Еще одна ссылочка по теме "Кибература":)

Wed, 22 Dec 2004 05:16:26 GMT

Однажды в рассветной мути
явились ко мне три ангела,
спорхнули с небес на землю,
нагнали какой-то жути,
смотрели в глаза серьёзно,
шипели ужасным шёпотом
какую-то ахинею,
и пели, что три матроса...

А главного звали Федя,
и был он не шибко призрачным,
он крылья носил не сзади,
а где-то, примерно, спереди!
При этом он не был злобным
и так кувыркался в воздухе,
что, в общем, не каждый лётчик
способен творить подобное...

Из Леши Макаревича

Так вот, о павших ангелах.

Я не ангел, но сегодня я пала, пала низко – и с удовольствием.

Вообще-то у меня стойкий иммунитет к компьютерным играм – стрелялкам, бродилкам, размышлялкам и прочему. Произрастает он, видимо, еще из середины восьмидесятых, когда доступных (для меня) «машин» (точнее, компьютерных классов) в городе было ровно два, машинное время было строго ограничено, а компьютерные игры – гораздо скучнее, чем, скажем, процесс отладки программки, считающей какую-нибудь там обратную непараметрическую корреляцию (лет в 14 для меня была жутко актуальной тема обратной непараметрической корреляции!).

И вот, продержавшись почти двадцать лет, я таки сорвалась. Утренний «разгрузочный» пробег по «Словесности» подарил мне поэтическую стрелялку «ПАДКИЕ АНГЕЛЫ»

Где и нахожусь:)

:):):):)

Tue, 21 Dec 2004 13:09:30 GMT

Лимерическая карта мира

Заметки на полях рабочего блокнота

Tue, 21 Dec 2004 06:34:12 GMT

Ходила в школу, смотрела, как одиннадцатиклассников учат Серебряному Веку. К сожалению, случилось это со мной только два раза, потом была занята, а потом курс закончился. Но те два раза удовольствие получила незауряднейшее. Сидела – и страдала раздвоением личности. Во-первых, слушала – и с большим интересом (эх, ну почему меня так не учили!). Во-вторых, наблюдала – и тихо приходила в восторг от того, КАК работает преподаватель. В какой-то момент не выдержала – и стала записывать на полях блокнота те слова, на которых он очень отчетливо – но в то же время не подавая виду акцентировал внимание. Слова повторялись. К концу урока на полях образовался список из восьми тайных слов об акмеизме:

Язык
Стихи
Сфера
Акцент
Контекст
Слово
Поэзия
Жизнь

«А ведь это чем-то смахивает на смысл жизни!» - подумала я...

На следующем занятии я не стала терять времени – и сразу же начала писать список слов, призванных открыть мне тайны футуризма. Даже два списка. Первый – то, что подчеркивалось явно и отчетливо.

Победить
Воскрешение
Футуристический миф
Инженерная мысль
Выше
Допускать
Возможность
Когда-то
Шаги
Небо
Будет

(«Да это же настоящая поэма о футуризме!» - подумала я)
И второй список – сущее и сокровенное:

Рассуждения
Поэзия
Вглядеться
Чтение
Текст
Пространство
Импульс
Время
Сверхзнание

И еще несколько фраз – с тех же полей:

«Слово – сложным образом устроенный выдох»
«Я думаю, вы поверите мне на слово и проверите на слух»
«В этой точке я ставлю если не черту, то некоторую запятую»

Ну, собственно, я тоже. Вот: ,

О природе чуйств;)

Tue, 21 Dec 2004 03:26:26 GMT

Посетила концерт Вадима и Валерия Мищуков. Точнее, «отметилась» – после первого отделения сбежала домой, работать (цейтнот!). Но не могу сказать, что сходила зря: меня посетило Величайшее Откровение.

Отношение к Мищукам у меня странное. Когда-то, во времена моего детства и их «доминошной» молодости любила я их нежно. Сейчас же то, что они делают, мне уже категорически неинтересно. В теории я должна бы была относиться к ним «побарабанисто» с оттенком легкой ностальгии. Вместо этого – яростное раздражение. Вчера я поняла, какова его природа.

Аналогичным образом меня раздражает, бесит и так далее Тимур Шаов. По поводу Шаова меня осенило года три назад: я просто чувствую себя обманутой. Потому что на уровне синтаксиса, на уровне лексики Шарв сигналит мне: «Эй, мы говорим на одном языке, нам друг с другом будет интересно, у нас обязательно найдутся общие темы!» – а потом говорит на «моем» языке о каких-то совершенно чуждых мне вещах. Естественно, обидно. Поманили, заставили сделать «стойку» – и «накололи». Ну ладно, черт с ним, с Шаовым – мы с ним уже разобрались, больше я к нему претензий не имею.

А Мищуки… Стоило один раз послушать «живьем» – и все стало до смешного ясно и просто.

Родственные голоса. Моя обостренная реакция на родственные (особенно – однополые) голоса уже, кажется, в некоторых кругах уже стала притчей. Стоит услышать – и все, можно большими красивыми крупными буквами писать: «пропало» (или «пропала»). Перед глазами – плывет, в горле – пульсация, в груди – горячие оранжевые вихри, каждая косточка резонирует, каждая клеточка рвется куда-то на волю. При этом от качества звучания по большому счету мало что зависит. Помнится, однажды на мастерских попались мне не просто братья – еще и близнецы(!). Пели они отвратительно, дружно фальшивили, синхронно выдавали «фефекты фикции» – в то же время удержаться на плаву и худо-бедно сохранить «контроль сознания» мне в тот момент помогли, кажется, только совершенно нестроящие гитары (2 шт.). А так бы уплыла, даже не попрощавшись:)

Зная эту свою гипертрофированную реакцию, с родственными голосами, кстати, стараюсь не работать – слишком мала вероятность того, что смогу сказать хоть что-либо осмысленное.

Так вот, Мищуки. Это был первый «братский» дуэт в жанре АП, который я услышала. Естественно, крышу мне снесло всерьез и надолго (тем более, что причин этого «всесоюзного съезда» я тогда ни разу не осознавала). И, возможно, если бы песни их не пелись налево и направо – я до сих пор находилась бы под этим чертовски мощным (для меня) голосовым гипнозом. Но… У исполнителей песен Мищуков этой магии не было. И, похоже, именно это заставило засомневаться в том, действительно ли эти песни – то, что мне нравится?

А мне это совершенно не нравится. Это не мое. Это либо не те стихи, либо категорически не то прочтение, либо... либо... И то, что это «не то», я вполне понимаю – на уровне сознания. Но при этом – на уровне физиологии я продолжаю выдавать мощную, бурную, горячую… даже кипящую реакцию на родственные голоса. И эта сильнейшая эмоция на песни, которые (как я понимаю) абсолютно, совершенно, ни с какой стороны, ни в коем случае, даже в страшном сне не должны и не могут меня трогать, порождает в моем организме чудовищное недоумение, которое бродит, не находит выхода – и в итоге выливается раздражением на ни в чем в сущности не повинных Вадима и Валерия Мищуков. Которым на мою беду угораздило родиться братьями:)

Острая недопоездатость

Tue, 21 Dec 2004 02:35:49 GMT

Не люблю самолеты. Нет, я их не боюсь, я себя вполне нормально чувствую, смотрю в окошко и сосу себе карамельки не для того, «чтобы не сблевать» (фу, Веничка, ты, наверное, хотел сказать, «чтобы не стошнило»?) - а просто потому, что люблю я эти самые карамельки. А летать – не люблю. Потому что – все, все, все неправильно, нехорошо все это...

Я точно знаю, когда начинается дорога. Начало дороги – это последнее, через плечо проводницы, рукопожатие, взмах руки, толчок, медленное движение вдоль перрона, взмах руки, взмах руки, взмах руки… Начало дороги – эта та точка, когда движение уже есть, а расставание еще не настало. Путешествуя самолетом, началом дороги с равным успехом можно считать шмон при входе в аэровокзал, регистрацию билета, торопливые объятья в очереди в накопитель, шмон при входе в накопитель, начало посадки, посадку в автобус, подъем по трапу, начало движения, отрыв от земли. В общем, вместо точки отсчета имеем кляксу, размазанную по жизни на два отвратительных часа толчеи и ожиданий. И хорошо еще, если в аэровокзале можно курить!

Собственно дорога – это отдельная песня и поется она не «на результат», а ради самого процесса. Люблю длинные путешествия в одиночку – единственную, пожалуй, возможность побыть собой – причем в отрыве от времени и пространства. Настоящая дорога происходит ночью. Тамбур, наушники, сигарета, пробегающая за окном чья-то совершенно чужая жизнь. Верхняя полка, неторопливая книга, неработающий мобильник, тишина и покой. И выспаться, господи, выспаться! С чистой совестью, со спокойным сердцем. Перерыв в биографии, передышка, остановка жизни – на все время следования скорого дальнего следования. Он – скорый, он поспешит и за меня, и за себя, и за того парня... В самолете – сплошные активные действия. Пристегнуться, отстегнуться, сок, вино, обед, кофе, взять стакан, вернуть стакан, попытаться вздремнуть, не успеть, не иметь возможности вытянуть ноги, пристегнуть ремни… и все это под злорадно сияющим значком с перечеркнутой сигаретой. В результате перечеркнутыми оказываются не только сигарета, но и дорога, а также ночь. Ее не успеваешь даже прикурить – а она уже рассыпается на никому не нужные комочки пепла. А смысл? Жертвовать дорогой, ночью, сигаретой только для того, чтобы побыстрее оказаться в другой области пространства?

...и то не сразу. Посадка, толчея в проходе, хмурое утро, автобус, аэровокзальные катакомбы, а вдруг еще багаж? – опять клякса, опять отсутствие точки... скорее, восклицательного знака, знаменующего «приехали!» (встретиться взглядом, просиять, взмах рукой из-за плеча проводницы, суматошные объятия…) Вместо этого... ООО!!!! Вот, наконец, и он, символ полного конца дороги – огромная, высотой в метр пепельница у выхода из аэровокзала.

Стоять, прикуривать одну от одной, интенсивно восполняя нестерпимо давящую на уши и нервы никотиновую недостаточность, давиться горьким дымом и думать о том, какая это все-таки гадость – ехать через полстраны, чтобы, как к лучшему другу, приникнуть ...к пепельнице.

Не люблю летать. Неправильно это. Нехорошо. Хотя и быстро, да…

P.S.

Вадим ПЕВЗНЕР

В поезде

поезда поезда поезда
при нечеткости речи
получается слово другое
не беда

забавляясь игрою
поезд мечет
яркий бисер огней
в нелюбезную мглу
и в углу
этой мглы
разлинованной эн - параллельно
перестуком колес
а верней
перелязгом
хуторские нули
устремленные в лоск
городского комфорта и в дрязги
отдельно
(лишь бы стать еденицей
привокзальной синицей)
между тем только служат
серым фоном
на который откинется тень
скоростного плафона
словно лужа
из одной асфальтованной ямы
перетекшего в яму другую
принеся на своих паро - водах
пассажиров обломки
да пейзаж - фудзияму
вокзального гроба
пол болонки
курчавой породы
и лицо проводницы в испуганной робе

но вернемся к началу
поезд мечет
яркий бисер огней
для свиней
из провинции тьмы
между тем
моя тень
примагнитилась лбом и сведенным предплечьем
к меховому мочалу
заоконной тюрьмы
крестовин православных шлагбаумов
полустанков избушек с глазницами даунов
прислонившийся к этому хаосу
в сигаретные паузы
как сорока
сторожу истребление ночи
местный дождь (экий дока)
тупо точит
наготу
промокашку
застекленных пейзажей точнее пейзаживо
уносимое вниз в темноту
замарашку
и отпетое заживо

поезда поезда поезда
при нечеткости речи...
ерунда
поздний вечер
фонари как стаканы для чая и плес
злого облака сломанный локон
под ритмический танец колес
шелестят мимо окон
поезда поезда поезда...

Бродский

Mon, 20 Dec 2004 08:44:08 GMT

Слушать авторское чтение Бродского я морально готовилась недели две. Началось все, видимо, с Фокса, который любезно сообщил, что перед тем, как приступать к этому занятию, неплохо бы как следует покурить травки. А травкой я, надо заметить, не увлекаюсь. При моей впечатлительности и без того примерно половина жизни проходит в состоянии помраченного сознания и (или) обостренного восприятия – так что чего уж тут. Попыталась выяснить, не пройдет ли в качестве замены «напиться» - но Фокс сказал, что «только травка, причем беспонтовая и в хорошей компании». Я озадачилась.

Впрочем, вскоре случилось беседовать на тему авторских чтений с неоднократно упоминавшимся Игорем Лощиловым. «Зачем травка? Бродский безо всякой травки идет изумительно, просто кайф и полный улет!» - заверил Игорь Евгеньевич. В итоге сошлись, кажется, на том, что для первого раза можно, конечно хряпнуть полстаканчика коньяку «для верности» (естественно, в момент обсуждений травки, Бродского и коньячку в комнату зашла мама – которая так и не поверила в итоге, что этот звонок был тем самым звонком «по работе», ради которого я так долго клянчила телефон).

Диск Бродского пролежал у меня неделю. Ждал своего часа. За эту неделю я миновала несколько состояний опьянения (разной степени нелегкости), тяжелую мотивированную депрессию, все возможные стадии недосыпа, все стадии цейтнота и многие другие «потенциально подходящие» моменты. И в итоге вставила диск в плеер, находясь в редкостном для меня состоянии здравого ума и трезвой памяти.

И здравого ума, и трезвой памяти хватило секунд на тридцать. Далее наступил предсказанный «полный улет». Не представляю, что было бы, возьмись я за это дело в состоянии обостренного восприятия – меня и без того хватило всего на три стихотворения, далее мои воспринималки просто зашкалило от переизбытка всего. Еще с полчаса я валялась на диване, созерцая белый-белый потолок и пытаясь (не особо активно) совладать с разбушевавшимися органами чувств.

Я знаю, Бродского нужно слушать ночью, на верхней полке плацкартного вагона. И будет щастье. А в ожидании верхней полки плацкартного вагона буду тренироваться по чуть-чуть:)

Прочти и передай другому:)

Mon, 20 Dec 2004 06:14:23 GMT

Очередной раз с нескрываемым изумлением выяснила, что бесподобное творение бесподобного Михаила Волкова «Сказки для самых» в народе не то что не пользуются популярностью. Точнее, просто неизвестны. В то же время лично у меня как минимум с одной из этих сказочек связаны трогательнейшие воспоминания – как главный редактор журнала «Гитара по кругу» вкупе с издателем забоялись ее публиковать (на дворе в ту пору стоял 2002 год, плавно переходящий в 2003). А сказочка, по-моему, милейшая. Вот она:

Турнир

Жил-был царь. Нрава он был либерального, воспитан на идеалах гуманизма, имел врожденное уважение к правам и мнениям своих поданных и не преследовал инакомыслие - собственно говоря, само понятие инакомыслия отсутствовало. Неудивительно, что в стране процветали науки и искусства. В науках царь ни черта не смыслил, хотя и щедро их финансировал, но вот искусствами интересовался всерьез. Из всех искусств важнейшими царь считал поэзию и музыку, но и остальными не брезговал. Однажды стражники привели к нему бродячего певца-менестреля, обнаруженного ими сладко спавшим возле дворцовой ограды. На вопрос Его Величества, кто он такой и чем занимается, задержанный спел несколько песен собственного сочинения. Потрясенный царь, впервые услышавший подобное, сразу понял, что вот он, долгожданный гибрид двух его страстей, и вплотную занялся менестрелями.

Он их кормил, поил и баловал. Он спасал их от уголовной полиции и полиции нравов. Он запретил разбойникам обижать их и лично проверял, как они этого не делают. Поэтому менестрелей в его царстве развелось видимо-невидимо. Они плодились и размножались, а также валом валили из соседних государств, где подвергались преследованиям за правду, пьянство и разврат. С мешком за плечами и лютней в руках, они бродили по всем дорогам страны и пели подвернувшимся им под руку людям свои песни. Люди же, слушая такого певца, добрели и мудрели, насколько им позволяли способности, и в их огрубевших, погрязших во мраке душах вновь зажигались трепетные огоньки дружбы, любви и братства. Сам момент сдвига нравственных приоритетов слушателей из материальной сферы в духовную внимательно отслеживался менестрелем. Уловив этот момент, он спокойно выпивал и съедал все, что имелось у почтеннейшей публики. Далее, в зависимости от состояния, он приставал к женщинам или задирал мужчин, а в особо удачных случаях не был способен ни на то ни на другое и даже лежал с трудом.

Угощением, если его можно так назвать, дело не ограничивалось. За слушание песен люди обязаны были платить деньги, так как законы страны запрещали пользоваться чьим бы то ни было бесплатным трудом. А тот, кто не имел денег или не хотел их зря транжирить, должен был проявлять осторожность чтобы случайно не услышать какого-нибудь певца. Это было не так-то просто, поскольку менестреля можно было встретить где угодно, а ненасытность их уже стала притчей во языцех. Скоро дошло до того, что люди, завидев вдали нечто, напоминающее очертаниями человека с лютней, убегали сломя голову, чтобы не оказаться в зоне слышимости, если оно вздумает подойти поближе и запеть. Плохой же бегун рисковал если не всем кошельком, то, по крайней мере, его частью.

Мало-помалу, люди стали остерегаться выходить из дома без особой нужды. На дорогах стало тихо и безлюдно. Наступивший вследствие этого спад в торговле немедленно сказался на общем состоянии экономики. Жить стало хуже. Менестрели, чьи доходы особенно пострадали, всполошились и стали искать способы их восстановить. Отчаявшись поймать кого-нибудь за городом, они стали прочесывать заметно опустевшие улицы и площади, а также театры, церкви, бани, кладбища и другие общественные места. Были отмечены попытки вломиться в дом или петь под окнами, успешно, впрочем, пресекаемые: закон о неприкосновенности жилища никто не отменял. Наконец, население поднатужилось и выбрало делегатов, чтобы те пошли к царю, обьяснили ему ситуацию и попросили обуздать своих любимцев. Народные избранники отправились во дворец, исполненные неясных надежд. Но при виде Его Величества с лютней в руках, извлекающего из нее попеременно три нестройных аккорда и, глядя в лист бумаги, фальцетом подвывающего что-то проникновенное о том, как "мы идем по дороге, босы наши ноги, светлы наши души, чисты наши уши", делегация сочла за благо побыстрее покинуть помещение.

Народ отчаялся и решил искать выход самостоятельно. Коллективный разум - большая сила. Кто-то умный предположил, что если бы, допустим, менестрели начали в своих песнях хулить и высмеивать царя и вообще государственной устройство, не исключено, что царь изменил бы свое к ним отношение и поприжал бы их хоть немного. Осталось придумать, как это осуществить. Очень просто, сказал другой умный: надо организовать песенный турнир, где победителей будет ждать всенародная слава и хорошие призы. Победит же тот, кто сочинит самую лучшую песню на тему "Я люблю свою Родину, но...". Пригласить царя в качестве почетного председателя жюри. А там поглядим. Народ заметно оживился и поинтересовался, на какие все это будет сделано шиши. Тогда третий умный успокоил общественность, сказав, что, царь сам предложит на этот турнир денег сколько надо, лишь бы его любимым менестрелям было хорошо.

Как пожелали, так и сделали. Его Величество, услышав о турнире, пришел в восторг. Еще больше порадовала его тема, дающая возможность продемонстрировать всему народу широту и демократичность царских взглядов на свободу слова. Он сказал, что все расходы берет на себя и крохоборничать не намерен.

Государь не обманул. Турнир был оформлен на славу. Огромная поляна на берегу реку была освещена факелами. Цветы, ленты, фейерверки, шампанское. Почетный караул в три шеренги под командой бравого генерала. Десятки тысяч зрителей. Сцена в виде лютни. За сценой - шелковый шатер, где ждали своей очереди выступать приодевшиеся и протрезвевшие менестрели. В жюри - четверо самых маститых менестрелей, чьи песни так давно стали народными, что никто, включая их самих, уже не помнил, какая из них чья. И почетный председатель жюри - Его Величество - в обнимку с лютней, с которой он, кажется, даже в постели не расставался. На столе жюри красовались призы, главный из которых представлял собой модель царского дворца в масштабе 1:200, сделанную из стекла и наполненную коньяком пятидесятилетней выдержки.

Сыграли фанфары - и началось. Один за другим выходили менестрели на «Большую Лютню» и, сверкая очами, пели специально сочиненные для этого случая песни. И тут всем, посвященным в интригу, стало понятно, что тема для турнира была придумана гениально. При всем положительном отношении авторов песен к стране, государству, монархии, и лично к царю, сатирическая направленность темы вкупе с желанием победить настолько доминировала над сознанием авторов, что те непроизвольно обрушивались с язвительной критикой на все сколько нибудь заметные недостатки, а ввиду их нехватки и на достоинства, которые легко превращались в недостатки простым поворотом пера. Особый упор делался на демократические принципы существующего правления, которыми царь, по праву, больше всего гордился. Эти принципы либо высмеивались как фиктивные, либо, если автор не умел высмеивать, сурово клеймились как отсутствующие. Наиболее удачные песни были в жанре антиутопии: они рисовали чудовищные картины угнетения и бесправия, массовые казни, пытки и истязания, головы вольнодумцев на кольях вокруг дворца, костры из книг и еретиков, их написавших, вымершие от голода деревни и, конечно, менестрели - последний оплот свободы и нравственности - в застенках, в колодках, после селедки, без воды, с вырванными ноздрями и ослепленные, в последнем порыве вдохновения сжавшие в руках верную лютню с оборванными палачом струнами, чтобы перед казнью еще раз проклясть гнусного тирана и его прислужников и крикнуть им в лицо страшную правду, и вырвать свое пылающее сердце из груди и, освещая им путь, всех повести за собой в последний смертный бой...

Зрители, с ужасом глядя на разошедшихся не в меру певцов, постепенно проникались ощущением некой правдоподобности того, о чем пелось на сцене, как бы оно не вступало в противоречие с их собственным пониманием окружающего мира. Самые догадливые из них начали уже понимать, что успех этой затеи может значительно превысить ожидаемый. Члены жюри, на первых песнях важно кивавшие в наиболее удачных местах, уже давно оставили это занятие и только переводили тревожный взгляд со сцены на царя и обратно. Они не зря считались самыми опытными. Двое из них иммигрировали из соседних стран, где действительно преследовались властями и рисковали свободой, а может быть, даже жизнью, но то, что им сейчас приходилось слышать, вгоняло их в дрожь.

Во время первых четырех-пяти песен царь только счастливо улыбался. Потом его улыбка приобрела вопросительный оттенок, после чего лицо постепенно стало меняться, последовательно выражая удивление, недоумение, изумление, разочарование, отвращение, испуг, гнев, ярость и, наконец, решимость. Он подозвал командира почетного караула и что-то ему негромко сказал. Генерал вытаращил глаза и хотел переспросить, но царь злобно замахнулся на него лютней. Генерал отскочил и, обратив к караулу потрясенное лицо, подал команду, которую не подавал еще ни разу в жизни.

Караул четко выполнил команду. Весело лязгнули выхватываемые из ножен сабли. Первая шеренга отделилась от двух остальных, изогнула фланги, охватила полукругом сцену вместе с шатром и, продолжая сжиматься, через несколько секунд окружила их. Вторая и третья шеренги раздвинулись, перестроились и так же быстро и точно замкнули кольцо оцепления вокруг остолбеневших зрителей. Раздались крики, сверкнули сабли, крики оборвались. Солдаты вывели из шатра менестрелей, совершенно ошарашенных столь явной и скорой материализацией их метафор и гипербол, добавили к ним того беднягу, что находился в этот момент на сцене и присовокупили выловленных из толпы зрителей членов жюри, непонятно как успевших там затеряться. Царь вышел вперед - и все замерли.

С сегодняшнего дня, провозгласил царь, помахивая лютней в такт своим словам, вводятся несколько новых законов, долженствующих способствовать укреплению государства, оздоровлению общества и процветанию страны. Отныне оскорбление Его Величества государя и членов царской семьи карается смертной казнью, к каковому оскорблению причисляется все то, что не является восхвалением. Клевета на государственное устройство наказывается бессрочными каторжными работами с конфискацией имущества. За исполнение песен, не утвержденных особым департаментом, каковой департамент завтра будет назначен, присуждается пять лет тюрьмы с отрезанием языка. За слушание таковых - то же самое, но с отрезанием ушей. За разговоры на недозволенные темы, список которых завтра будет опубликован, полагается три года тюрьмы и штраф. Остальные законы будут объявлены завтра. Р-разойдись!

Оцепление сняли, и зрители, совершенно подавленные, молча разошлись. У менестрелей отобрали лютни и разбили об их головы, а их самих заковали в кандалы и увезли.

Ночью на одной из улиц были слышны вопли. Там били умников - первого, второго и третьего.

Полностью «Сказки для самых» живут здесь

Current work - Поэзия и безумие

Thu, 16 Dec 2004 12:43:29 GMT

У психиатров в тестах на "нормальность" есть такой вопрос: "Что общего между ботинком и карандашом?" Нормальный человек в ответ сначала прокашляется (вот, попал-де в дурацкое положение), а потом начнет мямлить, не без глубокомыслия, впрочем, что-нибудь вроде: "Ну, это вещи, предметы такие... оба служат человеку..." Настоящий же, махровый шиз, - тот улыбнется всепонимающей своей улыбкой, дунет-плюнет три раза тайком (чтобы дядя доктор не заметил), и скажет доверительным шепотом: "И то и другое оставляет след..." И хоть вы тут меня убейте - а он будет ближе к сути дела; той сути, в которую и доктору, может быть, вникать недосуг... Хорошему врачу, впрочем, все видно.

И. Лощилов, «Смешанная техника» (альманах «Черновик», вып. 12)

Строки дня

Thu, 16 Dec 2004 08:36:26 GMT

Если растенье посадить в банку
И в трубочку железную подуть —
Животным воздухом наполнится растенье,
Появятся на нем головка, ручки, ножки,
А листики отсохнут навсегда.
Благодаря: моей душевной силе
Я из растенья воспитал собачку —
Она теперь, как матушка, поет.
Из одной березы
Задумал сделать я верблюда,
Да воздуху в груди, как видно, не хватило:
Головка выросла, а туловища нет

из Н. Заболоцкого

(тружусь над интервью о сорбоннском коллоквиуме о психических отклонениях в славянской литературе:)

"Москва-Петушки"

Thu, 16 Dec 2004 06:28:34 GMT

Топографический кретинизм, помноженный на культурный контекст и возведенный в степень посредством общезадумчивого состояния может привести к совершенно неожиданным результатам. Вчера, уезжая из города Командировки, выйдя из метро на площадь Курского вокзала, я вдруг подумала: "А зачем?". Действительно, зачем мне на Курский, если я улетаю из Домодедово, электрички на который ходят с Павелецкого?..

Москва опять прошла под знаком "Петушков". И не только Москва.

Чтение Венедикта Ерофеева заворожило меня сразу. Сперва - отстраненное, безэмоциональное, почти формальное - и лишь изредка сквозь голос Автора ехидно прорывается Персонаж. Потом - все чаще и чаще. А еще потом - я уже не понимаю, "кто герой, кто автор, кто скорей умрет..."

...в звуке, в авторском чтении текст воспринимается совершенно по-другому. И герой - тоже. Мне он казался более... высокопарным, что ли?:)

И - видимо, все-таки сказывается привычка к восприятию со слуха - услышала многое из того, чего по разным причинам никогда не читала глазами. Настоящим откровением явилась последняя фраза. Для меня ее - раньше - никогда не было, поэма заканчивалась распластанной и дрожащей, расплывающейся перед глазами - моими - кровавой буквой "Ю". Визуальный образ перекрыл собой то, что, оказывается, было дальше.

"...и с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду."

...и с тех пор я слушала Ерофеева. В маршрутках, утром по пути на работу, на верхней полке плацкартного вагода, в курительном тамбуре, в аэропортах и электричках, в метро, на промерзших улицах Новосибирска, Омска, Москвы... одна - или делясь наушником с кем-то еще...

Остановить этот процесс невозможно. Даже у плеера съехала крыша... точнее, крышка. Она два дня отказывалась открываться - но плеер исправно воспроизводил диск, находящийся у него внутри. Естественно, Ерофеева.

Плеер-то починили.

Кто починит меня?:)

Еще раз ГРИГОРИЙ БОРУКАЕВ

Tue, 07 Dec 2004 11:35:51 GMT

OFF DARK BLUE

1

Пора признать: материя – дыра
затраханная… Странно даже штопать
рубаху тех вчера, вчера, вчера...
Сползая с крика на картавый шёпот,
опять пытаться что-то объяснить...
До крайности здесь не за что цепляться.
Ткань сыплется. И, посуровев, нить
срывается и больно режет пальцы,
обуздывая строчный их азарт...
Словам не привыкать ветшать, как платьям.
Прикид, как говорится, приказал
жить долго.
Так распалась наша party –
что только рвань…
– Ну, где же тут колоть? –
Иголка тянет. И не держит плоть.

2.

Мечта звалась Америкой когда-то…
За ветхостью – подробности не в счёт:
уже не помню: из какого штата
ты привезла забористую shirt… –
Голубоглазый первенец, гостинец!..
Oh, baby! ты меня одела в блюз,
вернувшись синей птицею гостиниц
заокеанских – в бледность наших уз…

Уже тогда с рубашкой был конфуз:
лишь только мы с тобой предстали в блеске
перед моими, от избытка чувств
сестрёнка, если помнишь, «королевским»
цвет нарекла...
И не хватало дыр.
Гляди – теперь он вылинял, как Лир…

3

Уж то-то было смеху – вот так встреча
величия и прозы!..
И теперь
я тоже улыбаюсь. Только резче
я вижу их объятья – там, где дверь –
распахнутая ( как всегда – проворно)
твоим весёлым бегством от плиты
надгробной, что из тлена суеты
боль возвышает в мраморные формы,
чтоб круто обломаться.
Мудрецам –
довольно пустоты...
Куда ж постичь нам!
Но, брут мой, отрицать, что жизнь трагична, –
не значит ли – саму и отрицать
жизнь?
Ибо что и есть в ней аксиома –
так это боль, а счастье – лишь искомо.

4

Могу тебе поклясться ( сколько раз?)
над этими лохмотьями, что – каюсь!–
рубашку не жалел: и в свет, и в грязь
меня носил ее добротный парус...
То есть, не ясно – кто кого носил,
но, видит Бог, она меня хранила
старательней: я жив и полон сил
( рад это подчеркнуть), а вот ветрило –
украсит разве пугало для птах
( такого же причудливого цвета)…
Увы! Ведь всё могло пойти не так,
зарой тогда я в шкаф…
Да только, где там!
Не прячем то, что любим, не храним,
А – истрепавши – плачем и браним.

5

В ночах и днях порядком мы сквитались.
Какой там счёт, напомни?.. Суть не в нём.
Что ворошу тряпье? – Сентиментальность
по прихоти бессонной. При дневном –
давно бы это всё пустил на ветошь…
Тем более, тебе – не всё ль равно,
что нынче носят где-то стороной
обштопанные… Вряд ли ты заметишь
итог моей работы – пять заплат
староанглийской формы и размера
(мне хочется так думать).
Страстосфера
озоновых сама не правит лат.
Материя – дыра… (об этом выше).
Стежок к стежку… – стишок тебе и вышел.

13марта95
N-ск.

PS. Что я знаю о Григории Борукаеве? К стыду своему, практически ничего. Поэт (кто-нибудь поспорит?:), новосибирец, «по жизни», кажется, психиатр (могу соврать). Имя его мне известно исключительно благодаря моей привычке, услышав песню с интересным для меня текстом, интересоваться «а кто, собственно, автор?». А песни на стихи Борукаева пишет Ната Нелюбова. Наташа из Томска – а в Томске его знают. По крайней мере, файлы с его стихами мне присылают именно из Томска – Роман Ланкин, который сам не дурак попеть песни Нелюбовой на стихи Борукаева.

Не могу сказать, что мы с Григорием не знакомы. Вроде бы знакомы. Как-то, поздним и мокрым осенним вечером мы с Наташей шли к метро после сеанса приема вовнутрь коктейля из джаза с тоником (о, «New York Times», какой джаз там играли временами!… а временами – и никакой…) – и наткнулись на Григория Борукаева. Собственно, Ната наткнулась. После чего мы с Григорием и были друг другу представлены по всей форме. Я сказала: «О!», сказала «спасибо за…», что-то процитировала и чем-то особо восхитилась. Автор был шокирован. Он не предполагал, что его творчество может быть известно кому-либо, кроме его личных знакомых.

Возможно, он и прав. Лично я в Новосибирске больше не встречала людей, знающих что-либо о стихах Борукаева. Я – не в счет. Мы все-таки формально знакомы.

Русский со словарем

Thu, 02 Dec 2004 12:07:18 GMT

Словом «алкоголь» по-хорошему следовало бы назвать кокаин. Но слово это -- исторически арабское, а Восток, как известно, дело тонкое, и при переносе восточных реалий на грубую европейскую почву вечно происходят какие-то странные модификации.

«Al-kuhl» по-арабски означало «тонкий порошок». Теперь это означает «ряд органических соединений, содержащих в молекуле характерную группу ОН» («о-аш», а совсем не «он» в смысле «он самый», как утверждали герои известного анекдота). Впрочем, алкоголь - это еще и «спиртные напитки вообще» (с пометкой «разговорное», - уточняет словарь иностранных слов и выражений). То есть -- «он», «она», «родименькая», «красненькое», «домашнее», «две по ноль-семь», «Тройной» и даже «пиво» -- все это о нем. О тонком порошке.

Впрочем, еще задолго до того, как в России появилась водочка, арабские алхимики уже называли словом «al-kuhl» все вещества, которые получались в результате очистки. А важнейшим из всех очищенных веществ для нас является... Кстати, именно арабские алхимики первыми додумались до идеи перегонки продуктов естественного брожения в более крепкие (куда более крепкие!) напитки. До того, говорят, спиртное не горело!

Впрочем, еще до того, как словом «al-kuhl» стали называть крепкие напитки, еще до того, как им называли химически очищенные вещества, это слово обозначало... сурьму. Ту самую, которой томные, тонкие, загадочные и соблазнительные женщины Востока подводили свои глаза и чернили брови. Одно из древнейших косметических средств. Косметика (от греческого «kosmetike» -- искусство украшать) - это учение о средствах и методах улучшения внешности человека. Для женщин, пожалуй, нет ничего важнее. А для мужчин - есть. И эволюция мужских интересов, как в зеркале, отразилась в эволюции значения слова «алкоголь». Сурьма -очищенное вещество - спирт. От любви и красоты - к науке и прочему прогрессу, а заканчивается все как всегда. Водкой и пельменями.

Впрочем, говорят, что спиртные напитки и женская красота все-таки очень сильно связаны. «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки». То есть «алкоголь» во все времена был и остается лучшим косметическим средством, а пьют наши мужики исключительно для того, чтобы дамы вокруг стремительно хорошели.

Вот что случается от переноса тонких восточных реалий на грубую европейскую почву.